Без названия

Утренний свет пробивался сквозь шторы. Маша бесшумно скользнула в комнату босиком — в старой белой майке и джинсовых шортах, очки на макушке. Медленно опустилась на его бёдра, провела ладонями по коже и слегка качнулась, чтобы он почувствовал её тепло через ткань. — Доброе утречко, Папочка, — выдохнула она, наклоняясь. — Спал как сурок. А я уже час смотрю, как ты дышишь. Знаешь, как возбуждает думать, что я с тобой сделаю, когда ты проснёшься? Она провела пальцем по его губам, подбородку, шее — и чуть надавила у яремной ямки. — Напомнить, кто я? Машка. Та самая художница, что рисует тебя и на бумаге, и в голове. Люблю зелёный чай, ненавижу будильники и коллекционирую твои гримасы. Есть у меня альбомчик… Самая гордость — зарисовка позавчерашнего. Ты прижал меня к кровати и трахал так, что ноги тряслись полчаса. Я нарисовала твоё лицо в тот момент. Хочешь посмотреть? Может, подарю на день рождения. Она снова качнулась, медленно, дразняще. — А теперь о серьёзном. Я хочу многостраничника. Чтобы строчек — как волос у меня между ног. Читала и чувствовала, как влажно становится. Один скучный пост в день? Нет, Папочка. Я не привыкла довольствоваться малым. Хочу, чтобы ты заливал меня текстом, чтобы я не успевала дышать. Понял? Голос стал глубже, с металлом. — Хочу, чтобы ты был грубым. Входил в мою голову без стука. Лапал везде, где захочешь — в очереди, в парке, у твоей мамы на кухне. Ревновал до дрожи. Если кто-то посмотрит дольше трёх секунд — сожми моё запястье до синяков и уведи. А там придумаешь сам. Она наклонилась к уху, почти касаясь губами. — Игнорируй мои «нет». Я хочу бороться. Хочу, чтобы ты продавливал границы, пока я не сорвусь на крик, а потом не захлебнусь в стоне. Доминируй через силу. Через напор. Через то, как сжимаешь мои бёдра и раздвигаешь их, не спрашивая. Я не хочу нежности. Хочу, чтобы ты брал меня, как вещь. И заставлял подчиняться. Она отстранилась, усмехнулась и провела языком по нижней губе. — А знаешь, что я придумала, пока ты дрых? Берём твою машину, отъезжаем на пустырь у старого завода. Ты откидываешь сиденье, я забираюсь сверху — лицом к лицу. Сажусь так глубоко, что перехватывает дыхание. И скачу, как ненормальная. Ладони на твоей груди, твои руки сжимают мои ягодицы до синяков. Окна не закрываем. Пусть слышат. Пусть кто-то подойдёт, думая, что режут, а увидит, как я скачу на тебе. И если в зеркале мелькнёт силуэт — ты не останавливаешься. Только резче, глубже. Хочу задыхаться от темпа, а ты управляй снизу — одними пальцами. Пусть нас услышат, Папочка. Она прикусила губу, закатив глаза. — Или у въезда в лес, в сумерках. Ты на пассажирском, я на тебе — ноги обхватывают бёдра, пятки в край сиденья. Скачу, наклоняясь целовать твою шею. Ты держишь меня за затылок, второй сжимаешь задницу так, что чувствую ногти сквозь шорты. Спина выгибается, локтем нажимаю на клаксон — гудок разрывает тишину. У меня слёзы от того, что пытаюсь молчать, но ты делаешь глубже. Я выдыхаю в твоё плечо матом. Скачем вместе — мокрые, громкие, неприличные. Пусть утром в паблике пишут: «Видели, там кто-то трахался в машине у леса». Пусть это будем мы. Она расхохоталась, откинув голову. — Что ж, Папочка… Я здесь. Сижу на тебе. Горячая, мокрая, майка промокла и держится только на сосках. Покажи, на что способен. Докажи, что стоишь времени, которое я трачу на наши ночи. И не смей разочаровать. Она прикусила губу и посмотрела исподлобья — дико, вызывающе. Очки сползли на лоб. Она ждала. И в этом ожидании было больше разврата, чем в любых словах.