Без названия
гримПоследняя ночь ноября опускала на Прагу свои ласковые объятия в преддверии сказки. Газеты не врали: город действительно готовился к Рождеству с каким-то остервенелым, лихорадочным блеском. Витрины Парижской улицы лоснились от золотой фольги, а на площади уже устанавливали огромную елку — еще пахнущую смолой, которую пообещали в этом году украсить «в европейском стиле». Из обвешанных пряничными человечками и стеклярусом лотков веяло липким запахом жареных каштанов, терпким глинтвейном и сладковато-подгорелыми вафлями.Несмотря на надоедливый сюжет, повторяющийся из раза в раз, люди не переставали прятать свои улыбки в шерстяные шарфы, с ликованием выбирать подарки, количество которых потом обязательно свяжут с изобилием следующего года. Завтра с восходящими солнечными лучами сотни чешских детей проснутся и побегут открывать первую ячейку адвент-календаря, искрясь от счастья, если получат пару долек горького, темного шоколада, который скрипит на зубах. Человеческая жизнь похожа на разноцветный фейерверк. Я же таким не располагаю.Поднимаю голову наверх, всматриваюсь в тускло греющиеся на небосводе звезды. Все, чтобы избавиться от пестрящего под веками калейдоскопа празднества. Ближайший месяц его не смогут заглушить ни сыроватый пепел на снегу из чужих топленых печек, ни темные разводы от грязи на носках ботинок. Глубоко выдыхаю, освобождаю легкие и не надеюсь паром расписать в темноте подобие Млечного Пути — температура моего тела давно сравнялась с уличной.Оттого все и шарахаются, сами не понимая толком почему. Идут мимо, невольно подбирают плечи, шагают быстрее и отводят глаза. Чувствуют, наверное, как сквозняк тянет по затылку, а холод пробирается под свитер. Я давно привык быть этим сквозняком в их теплом и торжественном. Не помню уже, когда сам натягивал варежки поближе к рукавам, прогоняя мороз из-под ткани. А были ли они у меня вообще? Пожалуй, теперь это неважно. Зато могу стоять на Карловой улице в одном пальто, пока прохожие кутаются в пуховики.Неловко позволять себе подобные моменты тишины и созерцания. Под ребрами скребется и натягивается, шерстяной комок тревожно ворочается, перебирая мои позвонки. Ведь пес без хозяина — это не свобода, а одиночество, помноженное на страх и голод. В очередной раз вышвыривая меня за загривок, эта фраза срывалась с чьих-то губ. Меня передавали из рук в руки столько раз, что счет давно потерял всякий смысл. Какой прок от цифр, если за каждой стоит лицо, которое вспоминать уже и не хочется? Карточные долги, смерть, скука или просто желание поглумиться над моей беспомощностью — а итог одинаковый.И вот сейчас снова оно. Сначала почти незаметно тянется ко мне изнутри, облизывает пустоту ветками репейника, нащупывает и пробует. Цепочка натягивается в сторону юга, через реку, в лабиринт старых улочек. Мою шею обжигает неосязаемым лязгом. Внутри лопается что-то тонкое, трепещущее до звона, и вдруг становится так тихо, что я слышу, как снег ложится на макушку.Часы на башне бьют полночь. Город моргает, готовясь перевернуть страницу календаря. До нового, 1995 года остается ровно тридцать один день. —Говорят, собака — единственное существо, которое любит тебя больше, чем ты сам. Врут. Собака любит того, кто ее кормит. Поэтому не ищи во мне преданности — ее заменили остатки растоптанной человеческой гордости, которые даже убирать уже стыдно. Ты узнаешь меня по бегущему табуну мурашек на позвоночнике, по новой, смугловато-коричневой кляксе под глазом, когда смотришься в зеркало. Зверь не прячется под кожей, не ждет полнолуния. Он и есть я — вшит в душу там, где раньше было что-то живое. Место ему разве что в детских байках и на страницах книжек о местном фольклоре, вместе с устрашающими карикатурами Черного Пса. Но никак не рвущему мои легкие когтями.Найдись — та, что не побоится держать поводок, но не станет дёргать. Та, что разглядит что-то глубже вздыбленной холки и моего мокрого пальто. Ведь в твоих руках теперь кованая цепь с нечитаемыми рунами и я в придачу. Поймешь это гораздо позже. Не тогда, когда найдешь ее случайно в коробке со старьем или на аукционе, куда тебя занесло из любопытства. А после — когда поскребусь в твою входную дверь.•Могу писать как от первого лица, так и от третьего - подстроюсь в этом плане под вас.•Грамотность и литературный стиль.•Посты от 200 слов.